Обратите внимание

01.12.2010
Товары бывают разные, но все они чего-то, блин, стоят!
01.01.2009
Про деньги на наглийском языке...

Кольцо нибелунгов

(повесть о ненастоящем человеке)

Глава 1

    Трижды мутный стереоскопический обзор так и не смог толком ничего показать. Колюша отодвинулся от панорамы и сплюнул. Утро должно было подавать пейзаж прямыми и ясными видами: север, северо-восток, северо-запад, вместо этого в воздухе висели равнодушные комья облаков, вбирая в себя только что разлитый свет, заглатывая перспективы, надежды, ожидания. Москва расстилалась с Воробьёвых гор серой с прозеленью скатертью-самобранкой: наставленные штофы высоток, тортообразные церкви, аккуратно нарезанные пироги кварталов, пролитое молоко реки. Густевший пар в самой дали — то ли туман, то ли дымка, застившая горизонт, — намекал на необозримость каменного раздолья, но не более. Оптика глушила ощущение расстояния и никак не могла преодолеть своей искусственной ограниченности.
    — Командир! Ну долго ещё стоять будем?
    Колюша сделал глоток и нехотя обернулся. Водитель смотрел на него, как телевизорный Хасбулатов на Ельцина: съесть бы, да субординация мешает.
    «Город меня не ждёт, — заключил Колюша. — А ведь я пришёл.»
    На дворе стояло самое начало лета 1993 года. Уже два года, как Колюшу вышвырнули из армии. И уже четыре года, как он закончил самый лучший в мире институт. И уже девять лет, как в него поступил. И двадцать семь — как появился на свет божий.
    Утренняя Москва, сразу после восхода солнца позабытая сонным большинством населения, была давнишней, ещё с самой длительной командировки в Африку, после института, мечтой Колюши, эталоном отдохновения от суеты, ликованием души, с ёканьем сердца, и заранее переполняло его прикрытую для посторонних сущность обнадёживающей и ожидаемой радостью. Но воспарения не получалось.
    Колюша встретил губами прохладную горловину бутылки, откинул голову назад и допил пиво. Забросил пустую тару далеко под склон, прощаясь с зарёй. Праздник души закончился, солнце встало.

    *            *            *

    — Да брось, Гаяр, какие проблемы? Бабки есть, сбегаем да купим. Разливай до конца… Так вот: ребята, когда прилетели из Асмары, были каждый на свой лад свихнуты. Тут, в Союзе, все долдонили: «Ах, Афганистан, ах, душманы!» и никто даже не подозревал, что было и другое. Была Ангола, была Куба, Ливия, Вьетнам, Китай. Вернее, про Вьетнам ещё подозревали, всё-таки война там долго была, а про остальное — сплошная тишина. Так вот, Сашка-амхарист пил после Асмары две недели, от него даже генерал наш отстал, хотя формально Сашка был его, и только его, переводчиком. Генерал! А Сашка пил вчёрную… Кстати, там ведь водки нашей нет, сплошь джин или «вискарь». И того, и другого — хоть залейся. В каждой дыре, в любое время дня и ночи.
    Потом, когда его, уж совсем зелёного, откачали всем табором, привезли на базу, в ангары к самолётам и из шланга водой поливали, он нам понарассказывал. Был у них там на севере, на фронте, прапор какой-то в советниках по рукопашке,.. знаешь, то ли гэрэушные дела, то ли кагэбэшные… в общем, никому не подчинялся особо, наш полковник сам на него с опаской поглядывал; так вот этот прапор после наступления на сепаратов, вечером, прямо на передовой, разжёг костёр, соорудил из палок какой-то полевой очаг, подвесил котелок и ну в нём что-то варить. Знаешь, Гаяр, Сашка когда увидел, что прапор в котелке варит, чуть не рехнулся. Голову какого-то эфиопа! Блин, курчавую по-пушкински, с отрезанными ушами… И знаешь, что он Сашке сказал? Мол, давно у него мечта была, с детства, — сделать себе пепельницу из черепа поверженного врага. Инкрустировать её серебром и пепелок в неё стряхивать, лёжа в гамаке на даче.
    Сашку рвало часа два после этого. А Витька, вертолётчик контуженный, зёма твой, кстати, из Казани, когда узнал от Сашки про прапора, пошёл искать этого мудака и пристрелил, если бы не местные ребята. Они в Алма-Ате в своё время учились, по-русски — как мы с тобой, так вот они Витька увидали, матом сквозь зубы скрипящего, быстренько его скрутили пенькой, нашим доложили от греха подальше, ну, а наши — старпёры — тут же его обратно в Аддис-Абебу и к нам. Витёк, по пьяни, потом перебил из «макара» все фонари на главной дороге Дебре-Зейта, нашего городка, а там лампочки — в дефиците страшном, ну, его в Союз, в конце концов тихо и отправили.
    Так вот прапор тот, как Сашка дальше рассказывал, доварил голову до такого состояния, что сначала отстал скальп с курчавостью, затем — глаза вывалились, затем кожа от лица отстала. И он всё сидел и соскабливал мясцо ножиком. Я Сашку спрашиваю, а эфиопы видели всё это? Он говорит, видели. Сидели, смотрели на него как заворожённые. Он же у них был инструктором и проводил показательные бои: один на десятерых, раскидывал их, как соломку, в разные стороны, поэтому они его боялись, как огня. Ну, и вообще, смотрели на него как на божество. А то, что делает божество, обсуждению не подлежит.
    Всю ночь варил. Утром соснул на два часа, прямо рядом с вычищенным черепом, белым как снег, а ночи там на высокогорье очень холодные, прямо на углях, по-боевому. Утром сунул череп в свой чемодан и — дальше воевать. Эфиоп его мать.
    Вот такие дела, Гаяр…

    *            *            *

    Записка с адресом свидетельствовала не только о высокой компетентности того, кто заведовал риэлторскими делами, но и о широко поставленном деле с квартирами вообще. Она представляла из себя тиснёный экземпляр образца визитной карточки: на одной стороне был напечатан адрес с минисхемой «как добраться от ближайшего метро», на другой — шёл перечень предоставляемых анонимными квартировладельцами услуг. Внизу стояла игривая завитушка: «Приятного отдыха!». В конторе утверждали, что в квартире клиент найдёт интересный справочник, призванный жизнеобеспечивать разные потребности. Помимо этого, в полное распоряжение поступали: двуспальный гарнитур, сервант, шкаф, телевизор, холодильник и прочие атрибуты почти домашней обстановки.
    Дом, древний, но слегка подкрашенный снаружи, располагался на Садовом, недалеко от Маяковки. Справа от него зеленела странная треугольная лужайка, напротив — торчала красная махина со шпилем, а вход в дом был со двора. «Если в доме сидит вахтёр, — подумал Колюша, — то что я должен ему предъявить? Неужели эту визитку?»
    Реальность оказалось прозаичней. На месте вахтёра сидел узколобый тип, в чьей небритости угадывалось желание выпить хоть политуры, но немедленно. Колюша не носил во фляжке спиртного, но аккредитивами мог помочь.
    При скрипе двери тип поднял голову и сделал судорожное глотательное движение, но Колюша упредил его написанные на лице запросы вежливыми словами: «Куда машину поставить, отец?», тем самым твёрдо дав понять, что за услуги он благодарит.
    Тип махнул рукой:
    — Пущай стоит, где поставил. Цвет какой?
    — Красный, — Колюша назвал первый попавшийся, потому что цвет мог быть любой; машина была чистой фикцией.
    — Пока я здесь — ничего не случится! — сказал тип и выжидательно посмотрел на тот карман Колюши, где, по его мнению, лежал кошелёк.
    — Кошельками не пользуюсь, отец, — сказал Колюша и, подняв руку с ключом и визиткой, вытряхнул из ладошки пару купюр прямо на стол сидящему перед ним. Тип проследил глазами за визиткой, взял купюры, ничему не удивляясь, и, откинувшись в задрипанном кресле, сказал:
    — Последний этаж, из лифта — направо.
    Колюша вызвал лифт и, пока он ехал, ещё раз взглянул на вахтёра. Тот отвёл глаза от спины Колюши, тоска в его глазах медленно сменялась на ожидание.
    Общагские посиделки с Гаяром поднадоели, всё за три дня было обговорено и вспомнено. Гаяр был там же, где и десять лет назад, тем же, кем и был в то время, когда Колюша студентствовал. Жизнь общаги в Сокольниках, под гомон заселяющих пятиэтажное здание студентов, ни на йоту не изменилась, комендант он и есть комендант…
    Замок открылся беззвучно, словно его смазали маслом, Колюша зашёл внутрь и включил свет в прихожей. Здравствуй, съёмная квартира, привет тебе, привет…
    Из всех положений Колюша любил именно такие — неожиданные в своей простоте. Неважно, что нечего положить на зуб, важно, что свободен и предоставлен самому себе. Он часто размышлял о свободе и пришёл к выводу, что хоть Ленин и является величайшим авантюристом всех времён и народов, его известное определение — одно из гениальнейших догадок человечества.
    Он вышел в прихожую, сел на кресло и на тумбочке с телефоном действительно обнаружил добротно-переплетёную книгу, больше напоминающую альбом для фотографий. Она открывалась памяткой. Прочитав следующее: «Необходимо точно следовать нижеизложенной инструкции заказов. В случае неправильно оформленного вызова или намеренного искажения, компания не гарантирует соответствующего обслуживания». Колюша подумал с горечью: «Бюрократизм проникает и в наши молодые капиталистические ряды». Далее шли полуанекдотические описания того, как и когда лучше забронировать столики в московских ресторанах.
    Начитавшись до серьёзного взыгрывания аппетита, перерастающего в сосущее чувство голода, Колюша, так и не уразумев, чем считать эту книжку: сатирой, юмором или голой правдой ещё советского пошиба, поскольку было ясно, что времена нынче не те, чтобы ресторан считать дефицитом, набрал телефон «Азербайджана», сказал то, что рекомендовала инструкция и неожиданно услышал, как его посылают по телефону на очень далёкое расстояние.
    Колюша задумчиво потёр лоб. Нда-а! Жеманные московские розыгрыши. Что ж, если многоликий город бросает вызов, он — Колюша — тоже может пойти ва-банк!

    *            *            *

    — Привет! — произнёс в телефонную трубку Колюша.
    — Привет, привет, — сказал в ответ немного удивлённый голос девушки.
    — Я приехал из Магадана, — коротко обрисовал ситуацию Колюша и затянулся сигаретой.
    На том конце трубки удивлённо смолкли.
    — Ну и как там? — после раздумья сказала девушка.
    — Всё в порядке. Только демократы северный коэффициент отменили, — Колюша сразу определился с политическими симпатиями.
    Но недоумение на другом конце провода не исчезло.
    Колюша выпустил облачко дыма на трубку.
    — Я работаю дрессировщиком, и у нас другая система оплаты, — невозмутимо пояснил Колюша. — Есть премии, ввиду опасности работы. Поэтому нам на многое наплевать.
    Трубка внимательно слушала, всё ещё не определившись.
    — Иногда мои пациенты, — продолжил Колюша, — озлобленные полярной ночью, бросаются на меня и хотят прокусить сонную артерию.
    — Ну, а ты что? — заинтересовалась незнакомка, наконец-то оттаивая.
    — Я молниеносно зажигаю доллар и сую нападающему в пасть, — намекнул на своё финансовое положение Колюша, — и в дальнейшем ограждаю себя от подобных инцидентов.
    — Вот как! — намёк на том конце похоже восприняли. — А что ты ещё делаешь?
    — Потенциально агрессивных самцов я кастрирую, — на противоположном конце вроде бы улыбнулись. — А самок запираю в клетку. Потом они сосут лапу и просят: «Выпусти меня, Колюша, я больше не буду!» — ненавязчиво представился Колюша, и пока на информативной части беседы поставил точку.
    В общении он придерживался следующего: собеседник, как правило, любознателен, значит он хочет что-то знать, знать он должен только то, что Колюша хочет, чтобы он знал, поэтому, избегая наводящих вопросов, необходимый минимум надо выдавать самому. Тем самым у собеседника создаётся иллюзия его Колюшиной откровенности, он, собеседник, думает, что личность Колюшина ему ясна и что он, собеседник, уж не глупее Колюши, коль, не сказав ни «а», ни «б», всё или почти всё про Колюшу знает. Тем самым убивались два зайца: собеседник ощущал лёгкий налёт превосходства и утолял своё любопытство.
    — Ну, ты даёшь! — воскликнула трубка. — И долго дрессировкой занимаешься?
    — Всё зависит от породы. Одну тренировал год, вторая стала ласковой после одного занятия.
    — А самцы?
    — С самцами проблемы. Никак не найду подходящего. Только найдёшь, воспитаешь, выдрессируешь, глядь — уж на глотку нацеливается, клыками щёлкает.
    — А мой телефон где взял? — осторожно спросила трубка.
    — В отделе кадров.
    Секундная пауза.
    — Хм! Вот как.
    — Если серьёзно, то очень долго объяснять. Тем более, что разговор…
    — А ты попробуй.
    — Из книжки.
    — Из какой?
    Колюша почувствовал, что он малость перебрал, но деваться было некуда.
    — Скажу честно, номер набрал наугад.
    — Не ври.
    — И в мыслях не было.
    — Если не скажешь, повешу трубку! — пригрозил голос из трубки.
    — Только не вешай! — взмолился Колюша.
    — Так откуда?
    — Друг дал.
    — Имя друга?
    — Митрофан.
    В трубке прыснули.
    — Последний раз спрашиваю!
    — Хорошо. Объясню. Ещё в детстве у меня был товарищ, у которого в записной книжке были записаны телефоны ста пятидесяти его подружек…
    — Масштабы, — согласилась собеседница.
    — … но он был недоволен. И каждый вечер, после программы «Время», он садился к телефону и упорно набирал номера наугад. Два года его посылали к чёрту мужские и женские голоса, два года в ответ на его просьбу позвать Машу, ему отвечали, что он не туда попал. Пока, наконец, он не попал на Машу. Она оказалась родственной душой. И через полгода они поженились. Он мне часто рассказывал об этом, и поэтому я запомнил этот номер… и теперь, куда бы я ни приехал, я снова и снова с безнадёжностью идиота набираю этот номер и пытаюсь найти свою Машу… — вдохновенно закончил Колюша, подпустив лёгкий надрыв в голосе.
    — Положим, я — не Маша.
    — Но мне кажется, ты — родственная душа.
    — Это, как поглядеть.
    — Но мы ведь уже почти знакомы.
    — Я себя пока не называла.
    — А если я угадаю твоё имя?
    — То что?
    — То, может, мы сумеем встретиться?
    — Возможно, — улыбнулись на том конце.
    — А сколько попыток ты мне дашь?
    — Разумеется, одну.
    — Жалко, ну да что поделаешь.
    — Ладно уж! Моё имя тебе всё равно не отгадать. И не старайся, — собеседница помедлила и произнесла: — Где встречаемся?
    Колюша не подал виду, что оторопел, потому что был настроен на более длительные переговоры. И сейчас нельзя спугнуть назревающее приключение телячьей радостью идиота, выигрывавшего в лотерею.
    — Откровенно этому рад. Можно сказать даже польщён, потому что именно это хотел предложить и я.
    — Предложить что?
    — Что-нибудь в плане развлечения. Например, дружеский выпивон в приятственной обстановке.
    — Звучит как-то странно по нынешним временам. Намекаешь на какой-то конкретный ресторан, или выпивон — это нечто другое? А, впрочем, я забыла, откуда ты! — мадам подпустила шпильку.
    Колюша смутился, но лишь на мгновение.
    — Я не знаю ресторанов, которые нормальны. Много людей, суета, неизвестные жуют и царапают ножами тарелки. Есть другое предложение.
    — Другое?
    — Да. Приехать ко мне.
    — М-м-м, как-то уж очень в лоб, — девушка колебалась. — Как-то нет в тебе гибкости. Всё-таки ты, в какой-то мере кадришь меня, можно бы проделывать это и более изящно.
    — У нас, на северах — мужчины прямые. Если голос симпатичен, мы — севера — долго кота за хвост не тянем. Говорим, что думаем.
    — Даже так?
    — И никак иначе. Ставлю вопрос ребром: что будем пить и в каких размерах?
    На том конце снова прыснули.
    — Да-с, ну и напор. Можно уже сдаваться…Хотя я ещё ничего и не решила. Впрочем?.. Тогда мы будем пить «Наполеон»!
    — Согласен. Один вопрос, от простого армянского в моём загашнике…?
    — Отвыкли, — подвела черту она и добавила: — Диктуй адрес, сама приеду. Север магаданский.
    Колюша продиктовал.
    — Буду через час, — сказала она.
    Колюша повесил трубку, затушил окурок в пепельнице и потёр руки. С первого раза и такая удача. Хорошо бы она не была страшненькой с лица, стройненькой в верхней своей половине и пышненькой — в нижней. Если уж начало везти, то пусть везёт до конца!
    Телефон он действительно набрал наобум, решив для себя, что если голос будет женский, заочно будет ему симпатичен, то, чем чёрт не шутит, может, стоит на сегодняшний вечер подзапустить в небо воздушного змея интриги?! Он был немного зол на себя самого, торчащего в Москве уже третий день, не знающего, чем заняться, куда податься, влекомый в столицу, как в старт-начало во что-то новое, неизведанное и вечно попадающий, по привычке или по неразумению, к своим старым знакомым, добрым друзьям, с которыми он как всегда сначала смачно, по старой памяти, колобродил, а спустя неделю-две выходило, что запас впечатлений иссякал, и снова хотелось новизны, снова звала дорога, снова хотелось убежать, забраться куда подальше, где ни одна живая душа не то что не живёт, а просто не знает, что такое место существует…
    Без особой надежды на успех, он оделся, сбежал для разминки вниз по лестнице. Вахтёр, единственный источник информации, исчез. Оставалось только одно: палочка-выручалочка московское такси.
    Первая, моложавая, в очках, физиономия таксиста буркнула на запрос Колюши отвезти туда, где сейчас продают виски и «Наполеон» в одном месте, что-то вроде: «Да иди ты, придурок!».
    Вторым был вовсе не таксист, а серьёзный мужик с прямым взглядом, «бомбила» на «Волге». Колюша прикинулся одесситом и расплылся в улыбке:
    — Спирт е-е-е?
    — Нету спирта. Куда едем?
    — Алкоголя душа просит.
    — У всех просит. На каждом углу можешь купить. Иди и купи. Хоть «Рояля», хоть не «Рояля»…
    — Если бы было всё так просто, я бы выпил простого баночного пивка и не стал бы напрягать московский транспорт.
    Мужик кашлянул, стрельнув глазами в нагрудный карман Колюшиной рубашки, плотно упакованный деньгами.
    — Что необходимо конкретно?
    — Тут, батя, дело в качестве, а не в количестве.
    Мужик сплюнул в окошко.
    — Что надо?
    — Ой, бать, осилишь ли?
    — Ты говори что, не живой же воды.
    Колюша понял, что имеет дело с человеком скупым на слова, но щедрым на поступки. Поэтому он открыл дверь, сел, достал крупный номинал бледно-болотного цвета и сказал:
    — Времени у нас — час, денег у нас — прорва, нужен нам коньяк «Наполеон».
    Мужик проглотил время и деньги, но на «Наполеоне» поперхнулся. Колюша добавил решимости ещё одной бумажкой. Мужик скосил глаза и выдавил:
    — Спрячь. Не в этом дело.
    — А в чём? — полюбопытствовал Колюша, в общем-то уже привыкающий к тому, что в бывшей стране Советов до сих пор и за большие деньги нельзя было что-то достать, когда нужно. Требовалась ещё и удача.
    — В чём, в чём. Не твоего ума дело.
    Машина рванула вперёд, уверенно и плавно. Через минуту Колюша понял, что мужик ему попался правильный и ничего страшного не произойдёт, если он с ним познакомится. Что и было сделано с присущей Колюше ненавязчивостью.
    — Дружок у меня есть закадычный, — произнёс мужик. — Всю жизнь в торговле. Я думаю, что у него дома есть всё, что у тебя душа просит. Ну, а если у него нет, то так вот с бухты-барахты рыскать по бывшим валюткам мы умучаемся… К тому же заводнены они подделками, мать их растак, даже в приличных на первый взгляд магазинах…
    — Понятно, — поверил на слово Колюша. — А..?
    — Закрыли лавочку. И времени добираться туда у нас нет.
    «Всё правильно. Аксакалам советов не дают!» — подумал Колюша.

    *            *            *

    Мадам, оказавшаяся сногсшибательной брюнеткой, не представилась. Наверно, поэтому ждала проявлений светских инициатив со стороны противоположного пола или так же, как Колюша, настраивала себя на очередную авантюру, примеривалась, осторожно втягивая в себя воздух квартиры, будто запахи едва заселённого жилья могли сообщить ей что-то важное. «Одно из двух, — глядя ей на грудь, думал Колюша, уже очумевший, — или я буду весь в мыле сегодня, или… завтра! Боже! Пусть это будет сегодня!»
    Летняя блузка, на двух висюльках через плечи, просвечивала вызывающе-нежно, а крем ноги должен был будить в мужчине зверя. Девушка прошествовала на кухню, осмотрелась, затем зашла в комнату, села.
    — Ну, здравствуй, пришедший с холода! — сказала она, закуривая длинную белую сигаретку. — Сегодня у тебя праздник, раз уж ты меня нашёл по телефону и сумел развеселить.


ГлавнаяОтправить письмоКарта сайта